Может, это спорно – не спорю. Но уж очень хочется перефразировать первого редактора «Правды»: из всех публицистических искусств для нас важнейшим является очерк. Помню: через дорогу от нашего литфака был киоск с горячими беляшами (почти как у мамы), и за большую перемену мы, первокурсницы с голодными воробьиными фигурками, успевали так умаслиться, что феечки Маршака снимали стыдливые шляпки, – и сразу на лекцию. А там – оглушающий май в широких окнах. И бу-бу-бу: функции языка… эмоционально-экспрессивная, выражение чувств, эмоций… волюнтативная или призывно-побудительная, воздействие… публицисты XIX века. О, милые боги «волюнтативной» русской журналистики, неистовый Виссарион Григорьевич, похожий на Чехова Чернышевский (правда, запустивший свою бородку), – они умели жечь глаголом человеческие сердца.
Это были девяностые: весёлое и страшное время колокольчиков – шахтёры касками по рельсам стучат, а я, студентка и штатный корреспондент «главной городской газеты», покупаю у цыган ханку, чтобы всем рассказать, как это смертельно просто, бегаю на лекции и на свидания, слушаю по ночам Башлачёва и пишу… В общем, юность – зелёный шаляй-валяй ветер. В голове – точно небо, заполненное птицами-мечтами, а впереди – бесконечность, которой хватит на всё про всё. Но вот подступиться к очерку, соединяющему публицистику и литературу, портрет и суждение, свои и чужие чувства, призыв, побуждение, хоть и была влюблена в этот жанр, никак не решалась. Наверное, надо было много чего накопить внутри себя, чтобы только начать понимать – людей, события.
А сейчас, когда всё собралось как в каплю ртути или вспышку молнии, похоже, уже поздно. Что поделаешь? Умирают газеты, а газетчики редко пишут очерки – в основном рекламу трусов (чтобы на эти трусы заработать). Сегодня в нашем городе выходящего на бумаге – раз-два и обчёлся. Это дорого, хлопотно – делать газеты. А читают их исключительно люди, жившие ещё в другой стране, праздновавшей День советской печати. Не только новокузнецкие детство и юность – тридцатилетние, сорокалетние предпочитают черпать «что, где, когда» на информационных сайтах, а то и в «своих» соцсетях. Только газетные строчки… они как татуировка, которую ты сделала давным-давно: можно, конечно, вытравить, но это очень больно.
Мне было двенадцать, и я принесла в редакцию свою зарисовку – прозрачный апрель, отважная первая бабочка, все дела. Волновалась до ледяного комочка ужаса в животе. И вот, пожалуйста, запах тёплой газеты (только что из типографии – она рядом) и моё имя на последней странице, где ставили такую чепуху.
Как много было света! И страшных тайн, и близких звёзд… Бессмертие – закон для детских снов: царапина на ноющей коленке, сорочьи гнёзда в виноватых пальцах и магазинные котлеты, тайком завёрнутые в 
старую газету для уличных ватаг четверолапых, и дребезжанье солнечных трамваев, летящих в небе несколько мгновений, но этого никто не замечает. Мечты смешные и секреты из стекляшек, и мальчик провожает до подъезда, страшась, чтоб не увидели друзья.
Вечерних окон жёлтое тепло, скрип шифоньера, сладкий вкус гуаши, и за стеной терзают пианино – вдруг брызнет чёрно-белым молоком? Полёты, не касаясь тротуаров, чтобы услышать разговоры звёзд; и птичья оглушительность рассвета – и снова спать, лицо уткнув в подушку, пока тебя не растолкает день; и майская томительность уроков, но можно рисовать в углу тетрадки… Потом летишь домой.
Ключ на шнурке, сирень и Пушкин. И пальцы тянутся – летит бумажный ком! Весь стол в снежках исписанной бумаги. Помарка – горе. Вышла за поля… Казнить листок! Он не достоин жизни. И мама пирожки печёт – печёнка с рисом, и ужинать уже пора. Только ничего не поделаешь: воздушный шарик детства – с нарисованной скрипучим фломастером смешной смеющейся рожицей – давно улетел, напоследок звонко окунувшись в синюю лужу неба. Его печаль не привяжешь к мизинцу, как в двенадцать лет, и, задыхаясь, не достанешь дна руками.
Мне нравится писать о не похожих ни на кого художниках, музыкантах, режиссёрах, учёных, учителях Новокузнецка, которых, как ни странно, город стали, когда-то называвшийся Сталинском, производит с завидным упрямством. Они больше, чем любые их слова. Они – музыка, картины, спектакли, полные чудес рюкзаки, принесённые из походов под бездонными небесами, удивительные открытия, сделанные в музейных архивах, где висит золотая щекотная пыль, и свет из окон нежно ложится на лица. Хотя, если честно, почти все они из прошлого – из шестидесятых, даже из пятидесятых и сороковых.
Я листаю ленту городских новостей настоящего – кто кого убил и сколько кто украл. И на что потратить свои деньги (ничего личного – я тоже зарабатываю рекламниками). Снова вспоминаю давнишнее майское бу-бу-бу: для журналистов коммуникация является интегрированной формой предоставления информации во всех её видах для общества… посредством журналистики общество вступает в коммуникационные связи и получает необходимую информацию, которая выступает основой для дальнейших коммуникационных связей.
Но коммуникативная журналистика коммуникативной журналистике рознь. Есть журналистские расследования. Есть ошеломляющие репортажи оттуда, где идёт война. Писать такое – дар. Только многим новостным лентам, кочующим с сайта на сайт в чуть перепудренном виде, проще стыдливо шептать своим читателям: я жаренная, жёлтая, маленькая – меня легко, не напрягаясь, пробежать глазами, а ты ведь не любишь напрягаться, и текст в страничку – уже непредставимая тягость для тебя.
Я люблю эмоционально-экспрессивный, волюнтативный очерк. Он уважает своих героев, любуется ими, громкогласно гордится, старается ухватить самую суть. Он уважает своих журналистов – ты сможешь это понять, ты сумеешь это написать… донести, не растеряв ни строчки. Он уважает своих читателей, которые – он уверен – все без исключения обладают бесценным человеческим даром размышлять и сопереживать, так что в сердце больно и сладко жжётся… Очерк – держава русской публицистики, и я чувствую свою личную жгучую обиду – журналиста и читателя – из-за того, что он умирает.
Инна Ким
NK-TV.COM
обидно, черт побери…